Характеристику с места работы в суд Восточная улица

Posted on Posted by mantsoparce

Правда, многие из них ожидает реорганизация, а на освободившихся территориях планируется возвести более 2 млн. Вечером 6 декабря на остановке общественного транспорта в Головинском районе САО произошла драка между выходцами из Дагестана и группой молодых людей, среди которых находился Егор Свиридов.

Характеристику с места работы в суд Восточная улица чеки для налоговой Сытинский переулок

Его всё сильнее проникало сознание, что жизнью руководит какая-то независимая от человека сила. Для него самого она уже не раз оборачивала видимые неудачи удачами. Так у писателя начала восстанавливаться религиозная вера. Солженицын приобрёл на этом месте специальность каменщика. Любую свободную минуту он старался отдавать творчеству.

Именно в Экибастузе ему однажды пришла мысль: Свои стихи Солженицын украдкой записывал на маленьких листках, выучивал и уничтожал. В редкие минуты отдыха читал свои стихи доверенным членам бригады. От жены писатель был теперь оторван полностью. Она писала ему крайне редко, обычно лишь несколькими фразами. Вскоре Решетовская уже доцент решила сойтись с овдовевшим коллегой-химиком В.

В она прислала мужу два письма с неясными намёками на это. В феврале Наталья Алексеевна получила от института две комнаты с подселением в двухэтажном деревянном доме Рязань, 1-й Касимовский переулок, 12, кв. Система Особлагов была создана специально для политических — с целью окончательно изолировать их от всех других советских граждан, создать у них ощущение отщепенцев. Но эффект вышел обратный тому, какой ожидал Сталин: Без осведомителей лагерные опера становились бессильными.

Уцелевшие, чтобы спастись от расправы, стали добровольно проситься в БУР барак усиленного режима, внутрилагерная тюрьма. В бригаде Солженицына бригадиром был вначале Панин, а после его перехода в конструкторское бюро мехмастерских — избрали Солженицына. Экибастузский лагерь охватило открытое неповиновение. Начальство приказало построить высокую саманную стену, разгородившую зону надвое.

В одно половину загнали 2 тысячи западных украинцев они, с их опытом партизанской войны, считались главными мятежниками. В другой половине остались 3 тысячи зэков прочих наций. Стукачи пытали их там. Услышав крики и стоны этих жертв, толпа зэков бросилась к БУРу и пыталась поджечь его. В ответ охрана начала пулемётную и автоматную стрельбу. Произошло это го января г. Она продлилась три дня — до го января включительно. Но украинцы не поддержали русских забастовщиков, и го стачка прекратилась.

Начальство собрало бригадиров — якобы для предъявления ими жалоб. На этом собрании активно выступал Солженицын. Эта опухоль семинома достигла уже размеров крупного мужского кулака. Его положили в больницу. На этом этапе он бы неминуемо погиб, но спасло то, что сроку ему оставалось меньше года.

Краткосрочников обычно из лагеря в лагерь не переводили — и писателя вычеркнули из списка. Писем от жены больше не приходило. Александр Исаевич догадывался о том, что произошло, хотя полной ясности не было. Лишь в сентябре сердобольная тётя Нина Решетовская продолжавшая слать Сане посылки написала: После больницы Солженицын уже не вернулся на должность бригадира. Он попросился в литейное производство, подсобником, и попал на тяжёлую физическую работу, в жаркий цех. Писатель полагал, что именно там он заработал метастазы.

Болезнь породила в Александре Исаевича глубокие раздумья о жизни. Она окончательно обратила его к вере в Бога. Срок заключения кончился 9 февраля Их везли вначале через Омск и Новосибирск, но в конце февраля доставили в тюрьму Джамбула. Здесь Солженицыну объявили о вечной ссылке без суда в Коктерекский район Джамбульской области Казахстана. Наутро 4 марта писателя привезли на грузовике в Кок-Терек — аул с саманными мазанками.

Первую свободную ночь здесь он провёл под открытым небом, а потом нашёл себе для жилья крошечный низенький домик старушки Чадовой. На следующий же день, 5 марта , из репродуктора на кок-терекской площади Солженицын с ликование в душе услышал весть о смерти Сталина! Политическая я статья освобождалась лишь при сроке до пяти лет ничтожная часть контингента.

Поначалу Солженицына никуда не брали на работу, он жил на скудные средства, привезённые из лагеря. Дети небольшого посёлка, преимущественно казахи, жадно учились. Солженицын отдался школьной работе целиком. Из домика-курятника бабушки Чадовой его пригласила переехать к себе ссыльная семья Якова и Екатерины Мельничук. Он прожил у них до осени.

Хозяева удивлялись, постоянно видя его читающим и пишущим по ночам. Александр Исаевич тесно сдружился со ссыльной семьёй врача Николая Ивановича Зубова. Зубов умел делать ящики с двойным дном. В них Солженицын и стал прятать рукописи. Теперь он начал записывать свои стихи — раньше они все хранились лишь в его памяти. Осенью , поднакопив денег, писатель снял за 60 рублей в месяц домик, отапливаемый саксаулом: Спал здесь на кровати из трёх ящиков.

С первых же дней ссылки у Солженицына началось странное недомогание, часто повышалась температура. Он совсем исхудал и по совету Зубова обратился на омскую кафедру патанатомии, зная, что хирург Донис послал туда образец вырезанной у него опухоли. Тамошние врачи сказали, что жить осталось не более трёх недель. Писатель съездил к старику Кременцову в село Иваново-Алексеевское: Ещё месяц он работал в школе.

У него было чувство, что корень помогает, но состояние всё равно оставалось тяжёлым. Ночами, бессонными от боли, Солженицын записал все свои стихи, скрутил листы в трубочки, набил ими бутылку из-под шампанского и закопал её возле дома: В течение А. На школьных каникулах, 31 декабря, Солженицын поехал в областную больницу Ташкента. Первую ночь там пришлось спать на вокзале; 2 января больной пришёл в онкодиспансер, где по отсутствию свободных мест два дня лежал на полу в вестибюле.

Лишь 4-го его положили в клинику. Раковые метастазы в лимфоузлы брюшины врачи лечили лучевой терапией. Опухоль быстро уменьшилась, но лечение очень плохо переносилось: Украдкой от докторов Солженицын продолжал пить корень, добавил к нему и настойку из чаги. Летом он прошёл в Ташкенте повторное лечение.

Купил фотоаппарат для пересъёмки рукописей. Зубов искусно заделывал его снимки в книжные переплёты. Ещё в августе Солженицын получил неожиданное письмо от бывшей жены, которая предлагала дружескую переписку. Он ответил, что дружба возможна только вместе с любовью — если Решетовская хочет, то пусть приезжает к нему. Она в ответ промолчала. Жена Зубова пыталась посватать Саню к своей племяннице Наташе, студентке из Златоуста. Солженицын, по примеру других лагерников, стал писать заявления о пересмотре дела.

В апреле ссылка для осуждённых по й статье была отменена. Он стремился в коренную Россию. Узнал, что во Владимирской области требуются школьные учителя. Зубов потом выслал ему из Кок-Терека три посылочных ящика с тайным двойным дном, где были спрятаны написанные произведения.

Решетовская знала о его приезде. От жены Панина узнала, что Саня сейчас у них. Сам Солженицын не желал свидания с бывшей супругой. Но согласиться на него уговаривала жена Панина: Вечером 26 июня Решетовская пришла в квартиру Паниных, в Большой Девятинский переулок. После разговора Саня пошёл провожать Наташу. Он сам считал, что этим подарком ставит точку в их совместной судьбе.

Однако Решетовскую стихи которым сам А. Недалёкий, прозаический Сомов Наташе сразу опостылел. В конце июня А. Он выбрал место в школе посёлка Мезиновский, Гусь-Хрустального района. Начал и хлопоты по вопросу о реабилитации. Разыскал в Москве А.

Исаеву и забрал рукописи, оставленные ей на шарашке. Солженицын надеялся передать свои произведения за рубеж при помощи уже вошедшего в круг московской богемы Копелева. Побывал на могиле матери, слушал рассказы о ранении отца. Через день он поселился в соседней с пос. Мезиновским деревне Мильцево, в избе Матрёны Васильевны Захаровой. Среди коллег-учителей Солженицын считался человеком нелюдимым и замкнутым. В тайну своего писательства бывший зэк никого не посвящал. Решетовская стала слать письмо за письмом, объявив, что хочет воссоединиться с ним и бросить Сомова.

Александр Исаевич поддался её напору. Её не остановили даже объяснения, что болезнь Солженицына вряд ли отступила надолго, и ему по-прежнему в близком будущем грозит смерть. Решетовская рассталась с Сомовым, бросив и двух его детей, которым недавно собиралась стать хорошей матерью. В начале декабря она снова наведалась в Мильцево на четыре дня. Новый год он встретил здесь, с Наташей и её матерью.

Мильцево поразило Солженицына своей нищетой. Эта русская деревня была беднее казахского Кок-Терека. Преподавателем он был строгим, добивался от детей усердной учёбы, пятёрки ставил редко. К своей пожилой домохозяйке Матрёне Солженицын сильно привязался за её бескорыстие, совестливость, простоту, смущённую улыбку.

Её избу заколотили родственники. Солженицын на время поселился у одной из её золовок, а в конце учебного года уволился из мезиновской школы и переехал к жене в Рязань. И в новом педколлективе Солженицын мало с кем сближался. Чтобы иметь время для литературной работы о которой и в Рязани никто не знал , он отказался от лишних преподавательских часов, работал на полставки.

Получал всего рублей зарплаты дореформенными при доцентской зарплате жены рублей. Свои произведения Александр Исаевич теперь печатал на недавно приобретённой машинке — в том числе и из соображений конспирации, чтобы не узнали по почерку. Рукописи сжигались по ночам в кухонной печи, тайком от соседей, занимавших в трёхкомнатной квартире Решетовских одну секцию. У Зубова Солженицын научился делать двойные крышки и дно для хранения написанного.

На хрущёвскую оттепель он сильно не надеялся, и с трудом верил, что хоть одна его строка может быть опубликована при жизни. Дом Касимовском переулке Рязань , где А. Солженицын жил с июля по февраль Болезнь Солженицына не ушла совсем. Угроза близкой смерти оставалась вполне реальной. В апреле писатель провёл две недели в рязанской онкологической клинике, где его лечили новым препаратом — сарколизином. В прошёл ещё один курс на дому. С весны они с женой совершали совместные велосипедные походы по рязанскому краю.

Летом ездили в Ленинград: Весной Солженицын решил написать обобщающую работу о тюрьмах и лагерях. Ещё в лагере он думал: Как раз в разгорелся скандал с присуждением этой премии Борису Пастернаку. Хрущёвская оттепель после XX съезда забуксовала. Вождей СССР сильно напугали польские и особенно венгерские события Власти развернули жестокую травлю писателя. Под угрозами высылки из страны Пастернак отказался ехать за премией в Стокгольм. Солженицын же, порицая эту слабость, всё прочнее утверждался:.

Как ступень в позиции, в битве! И чем раньше получу, твёрже стану, тем крепче ударю! Вот уж, поступлю тогда во всём обратно Пастернаку: Дотянуть до нобелевской трибуны — и грянуть! Он сам поражался скорости его создания: Фамилию Шухов носил один добрый пожилой солдат из фронтовой батареи Солженицына. Он никогда не сидел, но в рассказе отображены его реальные лицо, речь, повадки. Панину же не нравился эпизод, в котором Шухов самозабвенно отдаётся рабскому труду.

Летом соседи Солженицыных выселились из квартиры, а на их место были привезены из Ростова тёти Нина и Маня Решетовские. В июле Солженицын с женой посетили Зубовых, которые переселились из Кок-Терека в крымский посёлок Черноморское. По просьбе Александра Исаевича Зубов устроил у себя запасное хранилище машинописных копий его вещей. Его тема — лагерные волнения в Экибастузе, участником которых писатель был сам, и восстание в Кенгире, о котором он знал по рассказам.

Всё написанное так и оставалось невозможным показать никому, кроме нескольких ближайших людей. Солженицын уже испытывал от этого опустошённость. Решетовская предложила, что она покажет вещи Сани двум близким московским семьям учёных: Техник Теуш обладал и тонким художественным чутьём.

Тот оценил её очень высоко и без разрешения показал ещё трём знакомым. С одним из них, доктором технических наук Львом Каменномостским, Теуш приехал перед Новым годом к автору, заявив, что рассказ — подлинное историческое событие. Был потрясён рукописями и Николай Иванович Кобозев, крупный физико-химик, научный руководитель Решетовской по аспирантуре, сразу открывший Солженицыну свою библиотеку.

В мае этот вариант был отдан чете Копелевых — и те стали понемногу давать читать его в среде столичной художественной богемы. Многие и здесь были восхищены и ошеломлены. Однако о публикации рассказа пока по-прежнему никто не думал. Съезд прошёл под её знаком. В принятых на нём новых Программе и Уставе партии появились пункты о гарантиях против рецидивов культа личности. Солженицын уловил в этой речи нотку: Писатель с волнением думал: Орлова, 10 ноября отнесла рассказ своей хорошей знакомой Анне Самойловне Берзер, редактору новомирского отдела прозы.

Берзер прочла рукопись с восторгом. Твардовский взял рукопись читать вечером домой — и на следующий день возбуждённо возвестил коллегам о рождении нового великого писателя. Твардовский понял, что издать рассказ будет нелегко, но его охватило страстное желание непременно напечатать эту вещь — преодолев все препоны, дойдя в случае нужды и до самого Хрущёва.

Твардовский велел подписать с Солженицыным договор на публикацию рассказа по высшей ставке — один аванс составлял двухлетнюю учительскую зарплату. Александр Исаевич пока скрывал, сколько произведений у него есть ещё. Но шеф был непреклонен. Так как тайна подпольного писательства открылась, Солженицын решил на случай неблагоприятного развития событий удалить из дома тексты прочих своих вещей. Он отвёз их к Теушу. Второе московское хранение было у Кобозева — и ещё у Зубова в Крыму.

Повесть хвалили Чуковский, Маршак, Симонов и Паустовский. Федин и Эренбург дать своё мнение отказались, а Катаев , ещё недавно слагавший рабьи гимны сталинскому режиму, чуть позже деланно возмущался: Лебедева помощника Хрущёва по культуре и Черноуцана зам. Оба они колебались в вопросе о публикации рассказа, хотя Лебедев, прочтя его, сказал: Солженицын тем временем поехал с женой в путешествие по Сибири.

По пути он создал ещё два хранилища рукописей: Оно состоялось 23 июля. Солженицыну предложили учесть замечания С. Автор согласился, ибо они не касались самых острых мест повести. Изменить пришлось не более полупроцента текста. Лебедев даже попросил, чтобы писатель в рассказе открыто лягнул Сталина. Так там появился ранее не предусмотренный батька усатый …. Но Лебедев продолжал колебаться. Лебедев сам читал её Никите вслух.

Прослушав начало, кремлёвский лидер отодвинул все бумаги — и слушал до конца уже безотрывно. Оно состоялось 12 октября, и Хрущёв продавил решение о публикации, хотя от членов Президиума раздавались и возражения. Твардовский немедленно известил Солженицына: Сюда прибыл редакционный курьер с сигнальным экземпляром одиннадцатого номера.

Твардовский радовался и порхал по комнате, как ребёнок: Теперь уж вряд ли задержат! Теперь уж — почти невозможно! Александр Исаевич готовился публиковать другие свои произведения. Слух о публикации смелого рассказа уже ходил по Москве, и тиража журнала, сто тысяч экземпляров, не хватило даже на день продаж. То и дело звонили с радио и телевидения, из посольств и издательств. О нём писали газеты, передавало радио.

Никому не известный школьный учитель стал знаменитостью в Рязани, познакомился с местными писателями, особенно сдружившись с Борисом Можаевым. Решетовская чувствовала себя именинницей, постоянно увязывалась за мужем в Москву. В столице состоялось знакомство Солженицына с другим певцом лагерной темы — Варламом Шаламовым. Ахматова давала восторженные отзывы о Солженицыне: Александр Исаевич познакомился и сдружился и с Корнеем Чуковским.

Позднее Солженицын считал, что в эти дни своей громкой славы сделал много ошибок: Отчасти Солженицын считал, что так проявляет скромность, выдерживая испытание славой. А срок шёл буквально на недели…. В ближайшие же недели последовали шарахания власти то в одну, то в другую сторону. Оказалось, его пригласили на встречу руководителей государства с деятелями литературы и искусства в Доме приёмов на Ленгорах. В пышном зале, за роскошно сервированным столом сидели все партийные вожди во главе с Хрущёвым — и главные советские литературные бонзы: Хрущёв улыбался совсем просто, а Солженицын сказал: Хрущёв предложил всем посмотреть на автора, и зал аплодировал поднявшемуся Солженицыну.

В перерыве многие видные лица подходили знакомиться с ним. Но исподволь ощущались и совсем иные веяния. Вожди СП даже предлагали А. Атмосфера этой встречи была уже совсем иной. Хрущёв кричал, что не ослабит бразды правления, что он сам плакал, когда хоронили Сталина. На такой материал, как на падаль, полетят огромные жирные мухи!

Три недели июнь — июль Солженицын пробыл в Ленинграде, где работал в Публичке. Отдыхал в Латвии на хуторе Милды и Бориса Можаевых. Потом совершил с женой велопоход: Осенью поселился в гостинице в Солотче, где была возможность работать в тишине и на чистом воздухе. Вопрос о её присуждении ему должен был превратиться в схватку либералов и консерваторов.

В январе го Твардовский говорил ему с тревогой: В январе писатель работал в Москве, в Фундаментальной библиотеке общественных наук. Деятельную помощь в этом оказывала новая знакомая, Елизавета Денисовна Воронянская, которая за год до этого предложила Солженицыну в письме преданное служение. Союз писателей от выдвижения резко отказался. На одном из заседаний Комитета по премиям первый секретарь ЦК комсомола Павлов вдруг заявил, что Солженицын сидел в лагере не по политическому делу, а как уголовник.

Твардовский опроверг его слова документально, и Павлову пришлось извиняться. Тем самым его кандидатура была провалена, но нужных голосов не собрал и ни один другой претендент. Тогда Комитет вновь собрали и заставили переголосовать за тех, кто немного не добрал голосов. Потому что метастазы задушат всю Украину! Что дает Донбасс нашей духовности, нашей культуре? Колбасный регион и колбасная психология!.. Нет, пусть нас будет меньше на несколько миллионов, но это будет нация.

Мы способны будем возродиться, войти в европейскую цивилизованную семью Писатель надеялся, что в таком виде книгу, возможно, удастся опубликовать. Весной дала трещину семейная жизнь писателя. Ещё летом в Рязань приезжала из Ленинграда некая его горячая поклонница, образованная дама средних лет доктор наук, профессор математики.

Не застав самого А. Во время февральской поездки в Ленинград года Солженицын разыскал эту женщину, предполагая найти в ней ещё одну полезную помощницу. Но между ними вспыхнуло любовное увлечение. Эта новость потрясла Решетовскую. Она была уверена, что является единственной музой гения, сравнивала себя с Софьей Андреевной Толстой, готовилась писать мемуары. Узнав о ленинградском увлечении мужа, Наталья Алексеевна стала грозить самоубийством.

Семейная трещина в тот раз кое-как склеилась — но лишь для новых мук. Вопреки громким возражениям, Твардовский буквально выдавил из редколлегии согласие на публикацию. Но когда он обратился к Лебедеву, тот заявил: Солженицын искал вне Рязани берлогу для тайной работы, о которой бы никто не знал.

Воронянская подсказала один эстонский хутор близ Выру. Летом Солженицын поселился там с женой и Воронянской. Втроём они проработали два месяца: В Эстонии отыскались два ещё более надёжных места: Твардовский воспринял это событие как страшный удар, ожидая ярых нападок сверху. КГБ всё шире сеял слухи, будто Солженицын в войну сидел в немецком лагере, служил в гестапо, что он — еврей по фамилии Солженицер.

Многие ожидали теперь возврата к сталинским временам. Зубовы немедленно сожгли находившийся у них архив Солженицына. Сам он тут же приехал в Москву к Н. Столяровой, секретарю Эренбурга, с которой познакомился два года назад. Эта бывшая зэчка говорила ему, что сможет, если надо, передать на Запад микрофильмы с его сочинениями. Теперь и была устроена такая передача — через сына Леонида Андреева , Вадима, как раз приехавшего в Москву из Женевы.

В июне посетил вместе с Можаевым в Тамбовскую область, тайно собирая остатки сведений о восстании Антонова. В июле Солженицын с женой приобрели садовый домик с участком в Рождестве-на-Истье, близ Обнинска. Эту дачку они назвали Борзовкой, по фамилии прежнего владельца. Вскоре был записан рассказ Солженицына прикованному к постели Кобозеву о путешествии в Тамбовскую область и о том, какую убийственную для коммунизма вещь он пишет сейчас. Очень близкий к Александру Исаевичу Теуш был весьма неосторожен, хотя жил в коммуналке с соседом при погонах.

Но по недосмотру часть рукописей осталась у Теуша. Летом он отдал их своему другу И. В июле Твардовский встречался с новым секретарём ЦК по идеологии — Демичевым. Тот сказал, что хотел бы побеседовать и с Солженицыным. Но в сентябре были арестованы писатели Синявский и Даниэль. Ходили слухи, что Шелепин настаивает схватить ещё тысячу интеллигентов.

Не доверяя лести Демичева, Солженицын решил вновь перенести всю писательскую деятельность в подполье и замаскироваться математикой. Вечером 11 сентября госбезопасность пришла одновременно к Теушу и Зильбербергу. Сразу после захвата архива Солженицын ждал ареста каждую ночь, его посещали даже мысли о самоубийстве.

В такой опасный момент свой кров писателю предложил Корней Чуковский: Из прослушек о которых сам писатель ещё ничего не знал КГБ установил, что Солженицын составил завещание: Они предложили Солженицыну пользоваться их квартирой на улице Горького, много помогали машинописью. С тех пор А. Солженицын написал сразу четверым секретарям ЦК: Демичеву, Брежневу , Суслову, Андропову — требуя возврата архива.

Через Твардовского Александру Исаевичу пообещали, что его вновь примет Демичев, однако встреча состоялась лишь с помощником последнего, Фроловым, который высказался о лагерной теме так: Солженицын жаловался на конфискацию рукописей. Эта его жалоба была передана в Генеральную Прокуратуру. Надежды на возврат архива почти не было, но прояснялось, что арестовывать его власти пока не собираются.

С Запада поддержки не было, о злоключениях Солженицына там долго никто не сообщал. В Москве квартиры А. Попыток печататься в советских изданиях Солженицын не прекращал. В те же недели и Твардовский сказал в Париже, что Солженицын спокойно работает. Власти пошли другим путём: В редакциях этих изданий Солженицына встретили с подчёркнутым уважением — но все рассказы под разными предлогами отвергли.

Слухи о том, что Солженицын служил немцам, мерзко размножались. Ответа на письмо не было. Из-за независимого поведения Солженицына ухудшились его отношения с Твардовским. Их вывез осенью крупнейший немецкий писатель Г. Соседям говорили, что московский профессор работает на хуторе над диссертацией. Хели Сузи доставляла писателю продукты из города и увозила на хранение написанное. Второй экземпляр рукописи Солженицын сам отвозил в другое место — в Пярну, к Лембиту Аасало.

Лембит и Хели не знали друг о друге: Солженицын с Арнольдом Сузи и Мартой Порт, хозяйкой хутора. Так сосредоточенно и напряжённо Солженицын не работал никогда в жизни. За день он обычно выполнял двухдневную норму.

Но в Рязани маялась Решетовская. Причин в ней не объясняла: Но оказалось, что всего лишь дали новую квартиру в Рязани, и Наташа, якобы, не могла выбрать без мужа из предложенных вариантов. На второй день после Нового года Солженицын поспешно вернулся в Эстонию.

Лубянка прибегла к хитрому ходу: Ужасов, случившихся до последних лет Сталина, Симонов, как будто, и не замечал: Это было последнее, что журнал смог сделать для Солженицына. Когда в марте года Солженицын вернулся из Эстонии, до него дошли слухи, что его произведения дают читать по особому списку. Обещались те же результаты, и без скандала ареста: Не было открытой травли. Но с закрытых трибун, по всей сети партпросвещения, пропагандисты упорно распространяли клевету о Солженицыне.

Однако не было и ареста. И Александр Исаевич вдруг осознал: Теперь ему уже не надо было скрываться: Я подхожу к невиданной грани: Был у всенощной — и впечатления о ней выразил написанным в тот же день, 10 апреля , удручённым рассказом о пасхальном крестном ходе.

За восемь часов, которые он провёл около канала, мимо прошла лишь одна баржа в одну сторону и одна в другую — обе с одинаковыми сосновыми брёвнами. Канал явно не имел ни хозяйственного, ни военного значения, а ведь Сталин положил на его строительстве четверть миллиона жизней! Молодая низовая часть редакции ратовала за печатание повести, а старая верховая — против. Но теперь Твардовский сказал: Решать вопрос о публикации будем, лишь когда автор напишет вторую часть.

Слух о том, что изъятые сочинения Солженицына читаются избранными лицами по некоему списку, подтвердился. Пусть ваши ленинские лауреаты попробуют распространить так свои рукописи! Однако Солженицын написал ему: По пути узнали, что А. В Крыму встретились с Зубовыми.

Вскоре пришла невероятная новость: Власти всячески старались помешать этому мероприятию, добились переноса его почти на месяц, старались сократить число участников. На встречу с писателем пришло человек, его приветствовали аплодисментами. Солженицын откровенно отвечал на вопросы в записках: На него пришло полторы сотни человек правда, новомирцы — кроме Берзер — не явились по распоряжению раздосадованного на Солженицына Твардовского.

Борщаговский, Каверин, Карякин хвалили повесть. Выступил и сам Солженицын: После встречи в Институте атомной энергии посыпались приглашения из других научных бауманцы, мехматовцы, ЦАГИ и культурных учреждений. Солженицын не отказывал никому, но встречи стали запрещать сверху, и все они под разными предлогами были отменены. Уже приехав в институт им. Он возмущался, жаждал хотя бы ещё одного выступления: И 30 ноября оно состоялось — в Институте востоковедения.

Здесь Солженицын сказал всё, что хотел: Востоковеды были ошарашены такой свободой слова. После этого выступления А. Он пробыл здесь декабрь, январь и февраль и в целом книгу завершил. КГБ и в эту зиму писателя не выследило. В конце января к нему на неделю приезжала Решетовская. В феврале ей сделали в Рязани операцию по поводу опухоли груди.

Потом Воронянская перепечатала его в трёх экземплярах. Они расстались без ссоры, но оба — с тяжким сожалением. Вскоре Твардовский выехал в Италию и там уверял в интервью, что с Солженицыным всё в порядке: В этом письме А. С болью говорил, что русская литература утратила ведущее мировое положение. Порицал СП за то, что он не защищает своих членов. Лишь в конце упомянул о себе — об арестованном романе, конфискованном архиве, о клевете, о запретах на выступления.

Рассылать его Солженицын решил лишь за 5 дней до съезда тот начинался 22 мая , чтобы у врагов не было времени на контрудар. За письмом мог последовать арест, и А. Или шея напрочь, или петля пополам…. Один экземпляр письма был сдан 16 мая в технический секретариат съезда, а ещё примерно копий разосланы индивидуально большинству видных литераторов.

Письмо ушло и в Самиздат. Совпало так, что как раз в эти дни дочь Сталина, Светлана Аллилуева , сбежала в Индии из советского представительства в американское посольство. Брежнев воспользовался этим для смещения 18 мая с поста главы КГБ Семичастного, ставленника своего конкурента, Шелепина. Из-за смены руководства ГБ Семичастного — на Андропова его реакция на письмо оказалась вялой. Съезд открылся 22 мая — и его президиум замолчал письмо Солженицына, как будто его и не было.

Сказать о письме прямо со съездовской трибуны осмелилась лишь Вера Кетлинская. Из президиума ей аплодировал один Твардовский. Однако многие литераторы направили возмущённые письменные обращения в президиум съезда по поводу замалчивания письма. Это было делом неслыханным. Письмо, с которым Солженицын шёл, как на плаху, благодаря такой его поддержке показалось многим блестящей выигранной шахматной партией.

Его цитировали и комментировали мировые радиостанции. Только с этого момента западные СМИ стали пристально следить за судьбой Солженицына. Симонов высказывался умеренно, а Михалков, Кожевников, Грибачёв требовали против Солженицына суровых мер. Однако в его защиту уже громко выступил генсек Европейского писательского сообщества Вигорелли.

Кремлёвские вожди боялись вконец очернить себя в глазах западного общественного мнения. В итоге Федин предложил компромисс: Узналось, что Шолохов сказал где-то: Твардовский считал, что Федин настроен против Солженицына не только из подобострастия к властям, но и по зависти к литературному таланту А.

Клевета на него обрастала новыми сюжетами: В начале июля А. Затем — засел за работу в Рождестве-на-Истье. Чуковский, видевший его в начале августа, записал: Чаковский, Грибачёв, Кожевников, Михалков, Воронков заходились в ярости. Из 42 секретарей пришли лишь 26, главные обвинители Александра Исаевича — Шолохов, Грибачёв, Чаковский, Михалков, Полевой — предпочли не являться.

Твардовский вспоминал, что поведение Солженицына было блистательным. Чтобы смутить секретарей, А. Шолохов в новом письме требовал не допускать Солженицына к перу и заявлял, что не может состоять с антисоветчиком в одном творческом Союзе. Те вроде бы смягчались. Были набраны первые страниц 8 глав. Но сверху начались новые проволочки. Однако Федин ненавидел Солженицына, как Сальери Моцарта.

Зато за зиму А. В середине апреля грянула новость: КГБ взял на вооружение новую хитроумную тактику: Теперь тот понукал автора быстрее подписать издательский договор с англичанами. Эта история, видимо, тоже была провокацией КГБ. Он резко отказал Личко — и послал письмо в три газеты: Чувствуя, что кольцо вокруг него сжимается, А. Предприятие было очень рискованным: Весь май от света до темна три помощницы печатали на двух машинках в пяти экземплярах.

Потом чистовой текст здесь же снимали на плёнку. Каждый третий день приезжала Надежда Левитская за копиями. В тот же день в Рождество приехали Н. Угримов, сообщив, что плёнку через неделю можно переправить в Париж: Они вновь встретились — и помирились. Вечером 20 августа Солженицын увидел, как по шоссе близ дачи на Истье бесконечной вереницей полились танки и грузовики. В ночь на 21 августа войска стран Варшавского договора вторглись в эту страну.

От публичного протеста решил воздержаться, поберечь горло для главного крика. Даже новомирцы на собрании редакции, в обход Твардовского, одобрили оккупацию. Но сам Твардовский осудил вторжение и отказался поставить свою подпись под обращением к писателям Чехословакии, подписанным всеми действующими секретарями СП кроме Симонова и Леонова. Только семь человек в Москве вышли протестовать: Их арестовали и судили. О них писали лучшие критики Запада.

В Рязань полились поздравления: Я обещаю им никогда не изменить истине. В начале года премия французских журналистов за лучшую иностранную книгу была присуждена сразу двум сочинениям Солженицына: В апреле он был избран почётным членом Американской академии искусств и литературы, а также Национального института искусства и литературы США.

Решетовская всё больше роптала на то, что муж уединяется на дачах для писания. Сахаровым, на квартире академика Е. Они пытались выработать общий план действий по вопросу о Чехословакии, но к согласию не пришли. В тот же день, через Н. Столярову, считавшую, что А. Её общественная горячность сразу вызвала у писателя большую симпатию.

Наталья Светлова родилась в Москве 22 июля , через полтора года после ареста деда по матери Фердинанда Юрьевича Светлова — В апреле Ф. Светлов был осуждён на 8 лет лагерей и через четыре года умер в Коми. Его жену и трёх дочерей выселили из трёх комнат восьмикомнатной коммуналки на улице Грановского — в одну комнату другой коммуналки на ул. Горького, с 32 комнатами. Здесь Наталья Дмитриевна и прожила первые 20 лет жизни. Её мать, Екатерина Фердинандовна Светлова, родилась в Отец, Дмитрий Иванович Великородный, происходил из ставропольской крестьянской семьи.

Он учился в Москве на литературоведа, но ушёл на фронт с отрядом ополчения — и пропал без вести под Смоленском в декабре Пионеркой она тайком посещала церковь на Успенском Вражке. Школу закончила с золотой медалью, увлекалась историей и литературой, но не стала поступать на исторический факультет МГУ, понимая, что там станут забивать голову марксизмом.

Вместо этого она летом поступила на мехмат МГУ математическое образование потом ещё теснее сблизило с Солженицыным. Студенткой Наталья тесно работала с великим математиком А. Колмогоровым, осенью поступила в аспирантуру. Увлекалась альпинизмом и академической греблей, по которой дважды выигрывала всесоюзные юношеские соревнования. Рано стала участвовать в диссидентском Самиздате. К моменту знакомства с Солженицыным Наталья Дмитриевна уже имела шестилетнего сыну Митю, с чьим отцом алгебраистом Андреем Тюриным, разошлась после трёх лет замужества.

Светлова вначале помогала в машинописной перепечатке произведений Александра Исаевича, выполняя эту работу необычайно быстро и с высочайшим качеством. В руках Али вскоре сосредоточились все рукописи Солженицына. Обладая тонким литературным чутьём, она давала ценные советы даже и по художественной стилистике. Отлично знала историю партии, делая важные замечания и в этой сфере.

В Наталья Дмитриевна и её бывший муж Тюрин помогли устроить самое крупное и безотказное хранение архивов писателя. КГБ вскоре узнал про связь Светловой с Солженицыным. Она и её мать стали испытывать стеснения по работе.

Читая его, Твардовский и Лакшин восхищались. Аля помогла, через свою заграничную знакомую, Лизу Маркштейн, найти адвоката в Швейцарии — Фрица Хееба. Предполагалось, что он займётся защитой авторских прав Солженицына за рубежом и другими юридическими вопросами. В этой поездке обсуждали возможности издания самиздатовского журнала. Вероятность того, что КГБ посягнёт на жизнь Солженицына, всё росла.

Жить на даче в малолюдном осенью Рождестве стало опасно. Солженицына пригласил поселиться на своей даче Ростропович: Перед кончиной он оставил Солженицыну три тысячи рублей — весьма потом пригодившиеся. Чуковским, теперь и они подходят к концу. Власти потребовали, чтобы рязанский Союз писателей исключил Солженицына из своих рядов. Глава местного отделения СП, Э. Сафонов, от присутствия уклонился: Но пятеро собранных литераторов после предварительной обработки в обкоме, проголосовали за исключение Солженицына.

Это решение тут же утвердило московское руководство СП. Откиньте дорогие тяжёлые занавеси! Вы даже не подозреваете, что на дворе уже светает… Слепые поводыри слепых!.. Но Солженицын написал Твардовскому подробные объяснения, и тот постепенно смягчился.

Медведев протестовали против исключения Солженицына. Протестовали даже Сартр и Арагон. Вечером 24 ноября Александр Исаевич был на концерте Ростроповича, в Большом зале консерватории. Гонимого, его окружали, приветствовали. Запад выражал готовность принять преследуемого писателя к себе на жительство.

Журнал не сделал ни малейшей попытки публичной борьбы. Александр Трифонович вскоре слёг в кремлёвскую больницу с инсультом. Уже летом власти подумывали выслать Солженицына за границу. Но тут как раз началось его выдвижение на Нобелевскую премию, и Кремль решил, что высылать сейчас неудобно. Чтобы не допустить присуждения премии, создали особую писательскую комиссию во главе с Симоновым. Но комиссия рассчитывала начать кампанию недели за две до четвёртого четверга октября, когда обычно присуждается премия, а Нобелевский комитет объявил избранного кандидата — Солженицына — на две недели раньше срока: Однако начатая с запозданием советская кампания дипломатического давления всё же имела успех.

Ему предложили поселиться на время визита в Стокгольме в охраняемой квартире, избегать общения с прессой и телевидением, стараться, чтобы его пребывание в Швеции прошло максимально тихо. Летом Солженицын узнал: Аля предлагала скрыть отцовство А. Но Солженицын твёрдо решил: Началось драматическое объяснение с Решетовской.

Та высказывала мужу резкие упрёки, оставляла письменные обвинения с литературными цитатами на тему о супружестве. Требовала, чтобы он обеспечил ей после разрыва денежное содержание и прописку в Москве. Он говорил, что она имеет полное право создавать свои мемуары и, если захочет, сможет принимать участие в его жизни. Узнав о Нобелевской премии, Решетовская заволновалась ещё сильнее.

Думать о разводе сейчас, когда муж достиг вершины, было выше её сил. Она грозила самоубийством, а потом стала настаивать, чтобы муж, уходя, нашёл ей нового спутника жизни — и обязательно москвича. Его попытку она предприняла на даче у Ростроповича. Сыграв на рояле первую часть 3-го концерта Бетховена, она легла, не раздеваясь чтобы утром не было хлопот с одеванием , сочинила в постели письмо мужу.

Вслед за этим приняла то ли 23, то ли 36 таблеток снотворного. Решетовскую отвезли в Кунцевскую больницу и там откачали. Через несколько дней потрясённую этим случаем Алю забрали в больницу с угрозой выкидыша. Быстро узнавший обо всей этой истории Андропов окружил Решетовскую своими агентами — и она начала то ли по неосторожности, то ли из желания мести давать им конфиденциальные сведения о муже. Поездка в Стокгольм тем самым теряла всякий общественный смысл! Укоряя себя за прежнюю насмешку над Пастернаком, Солженицын от неё отказался.

Он предложил, чтобы диплом и медаль ему вручили в Москве. Однако шведский посол, под давлением советских властей, отказался от торжественной церемонии в посольстве, предложив почтовый вариант или тихое, без публики вручение в своём кабинете. Нобелевская церемония прошла без лауреата. Да и существенного значения это не имеет, как и то, что дом, в котором прошли ее детство и юность, принадлежал отцу ее будущего мужа. Дом был не доходный, и этот добрый и богатый человек содержал его в благородных целях, предоставляя бесплатное жилье нескольким многодетным еврейским семьям.

Она запомнила высокого черноволосого худенького мальчика лишь потому, что тот принадлежал к известной в городе семье Кранцев. Мужем ее оказался сотрудник знаменитой одесской ЧК, что, однако, достатка в ее дом не принесло. Пьянка сопровождалась смакованием подробностей допросов и убийств. Бывшие партнеры Исаака по кожевенному делу, зная о его нынешнем бедственном положении, приняли Исану в свой круг, и стало легче.

Нэп уже шел на убыль, когда Лео в своих бесконечных поисках заработка где-то набрел на Исану, чувствовавшую себя после смерти Исаака очень одинокой. И они полюбили друг друга навсегда. Новую жилицу в потускневшей, но еще сохранившей остатки былого великолепия, фамильной квартире Кранцев на Греческой встретили соответственно ее социальному статусу, но ощущение унижения к ней пришло не сразу.

Поэтому Лео без всяких угрызений совести принял назначение на работу в Мариуполь на должность окружного мелиоратора, куда отбыл вместе с Исаной. Одесса осталась в прошлом. Как и все одесситы, Исана и Лео мечтали на склоне лет, заработав денег, вернуться в родной город, дожить там отмеренные Богом годы и умереть.

Но Судьба решила иначе: Зато тяжкие испытания были уже на пороге. Мариуполь им понравился своей тишиной его великие стройки были еще впереди , почти одесским смешением народов и наречий, сердечностью человеческих отношений. Здесь они стали по-настоящему близки друг другу, ибо никто и ничто не отвлекало их от любви. Но здесь и подстерегала их первая большая беда. Вероятно, дали себя знать многие часы и дни, проведенные Исаной в подвалах кожевенных лавок, их промозглая сырость, тяжкий труд.

Мариупольский ветерок-сквознячок довершил свое дело и подарил чахотку. Полностью вышло из строя одно легкое и было поражено другое. Одесские светила развели руками. И Лео несколько лет работает только ради того, чтобы Исана могла там жить постоянно. Он покидает Мариуполь, уйдя со своей пышной, но низкооплачиваемой должности, и принимается строить еврейские поселения вблизи Кривого Рога по заказу Агроджойнта, щедро платившего евреям — производителям работ.

Служит инженером на Штеровской электростанции и еще бог знает где и в конце концов оказывается в Харькове. Как только позволяли обстоятельства, Лео появлялся в Крыму. И сейчас, вернувшись из больницы и просматривая газету, он вспомнил не столько свое розовое детство и трудную юность, а свой предпоследний приезд в Крым в феврале этого длинного-длинного года.

Зимняя Алупка была пуста и чиста после недолгих, но обильных зимних дождей. Они гуляли над уютным заливом и над Черными камнями вдоль берегового обрыва. Слух о приезде Лео дошел до врачей, и один из них, пригласив его для конфиденциального разговора, с прискорбием сообщил ему, что, по оценкам местного консилиума, Исане оставалось жить два-три месяца. В тот день после обеда в санатории они встретились снова и пошли в дворцовый парк.

Когда они не спеша брели по верхнему парку, стал накрапывать дождь. Лео предложил переждать, чтобы Исана не промокла. Пробежав поляну, они оказались под сенью вечнозеленого дерева. У его широкого ствола было совсем сухо. Простояв несколько минут, они почувствовали какой-то странный аромат, исходящий и от ветвей, и от ствола дерева, к которому прислонилась Исана.

В тот день Исана решила не возвращаться в санаторий и осталась в гостинице у Лео до утра. Она была горячей от жара, а не от страсти, и быстро устала от любви. Когда она заснула беспокойным сном, он вышел на террасу, с которой было видно море. Почему-то оно было светлее неба, и создавалось впечатление какого-то таинственного свечения, идущего из его глубин, из сердцевины морей — Лео вспомнил образ из книги Ионы.

Уезжал он с тяжелым чувством, и когда через два месяца принесли телеграмму, он ожидал худшего. Но в телеграмме главный врач санатория извещал его о том, что он может не продлевать пребывание в нем своей жены в связи с ее излечением. Следом пришла телеграмма и от самой Исаны. Он приехал за ней через неделю и, рассчитавшись с санаторием, предложил Исане пожить еще две недели в Ялте, но она попросила остаться в Алупке, чтобы проводить дни в цветущем весеннем парке графа Воронцова и, конечно, посещать кедр ливанский.

На одном из снимков значилось: Неужели ты хочешь, чтобы я убила того, кто меня спас от них и от Смерти?! Еще год-два назад Лео думал о том, что когда Исана поправится, они некоторое время поживут в селе для укрепления ее здоровья. Однако события на Украине принимали трагический оборот. Современный ирод, в отличие от Ирода Великого, медленной смертью истреблял на Украине младенцев обоего пола в мире и в материнском чреве вместе с родителями.

Лео никак не мог отделаться от мысли, что цели обоих иродов — старого и нового — едины: Лео был крещен по лютеранскому обряду и поэтому в годы ученья был освобожден от православного Закона Божьего, а Ветхий и Новый Заветы прочел однажды сам без пастыря. И сейчас, когда происходящее в мире вызывало в памяти евангельские и ветхозаветные картины, он очень жалел, что под рукой у него не было Библии, чтобы он мог еще раз вчитаться в вещие слова.

Все, кто мог, искали, как и Лео, спасения в больших городах, как некогда Иосиф и Мария в Египте. Городская жизнь тоже была не изобильной, но Исане повезло: Город был тогда столицей Украины, и местные ироды уделяли большое внимание надежной связи с иродами московскими, а поэтому всех телеграфистов содержали на хорошем пайке. Вспоминая теперь свой последний приезд в Алупку и эти почти счастливые харьковские месяцы, Лео вдруг ощутил чье-то благотворное вмешательство в их с Исаной жизнь: Но время было позднее, Лео решил додумать эту свою мысль потом.

За оставшиеся ему восемь с половиною лет жизни Лео вернулся к ней лишь однажды, в мае го, когда командовал наведением переправы через Северский Донец для вырвавшихся, как и он, из харьковского котла двух-трех тысяч офицеров и солдат, но и тогда Лео не успел додумать ее до конца: В положенный срок мать и младенец были выписаны из больницы, и детский крик огласил стены их тихой доселе комнаты. Впрочем, Исана считала, что крика было на удивление мало, но относила это за счет слабости ее дитяти.

Некоторое время у них с Лео шел спор об имени для ребенка. Регистраторы, отбросив святцы, отряхнулись от старого мира и усердно записывали в метрические свидетельства любые звукосочетания. На самом же деле, они, чтобы никому не было обидно, взяли для имени своего малыша первые буквы своих имен.

Так и появился на свете человек по имени Ли Кранц. Исана, согласившаяся на такую, как она говорила, кличку только ради Лео, вскоре привыкла к этому необычному в их местах имени и часто, вместо колыбельной, напевала песенку любимого ею Вертинского:. Голос у молодой Исаны был мелодичный, и маленький Ли засыпал скоро и крепко. Вообще у Лео возникало впечатление, что Ли свободно управляет своим состоянием. Лео, когда они оставались одни, поиграв с сыном немного, говорил ему: Вторым предметом их семейного спора было: Исана, верная заветам человека, которого перед Богом она считала своим отцом, настаивала на выполнении обряда, но Лео ее увещал:.

Зачем ему выделяться, быть предметом насмешек? А если он полюбит нееврейку? Лео же был непреклонен. Вот у вас записано: Почему бы не написать правду, что вы немец? Почему же вы думаете, что коммунисты-социалисты застрахованы от такой перспективы? Когда их дела пойдут плохо, они тоже станут бить евреев! Разговор этот он не мог забыть, и вот теперь хотел бы поправить Судьбу. В Исане же, в глубине ее души жила женщина Востока, и, исчерпав свои аргументы, она покорилась мужу.

Хотя и не в том плане, как представлял себе Лео, а совсем наоборот. Года два прошли в тяжких заботах. Он был не очень подвижен и в меру криклив и больше всего любил наблюдать за всем, что попадало в поле его зрения. Двор давал ему большой материал для наблюдений, а вот переулок, куда выходили оба окна их семейной комнаты, был как бы мертвой зоной. Таким образом, первым детским пейзажем маленького Ли, первым видом из первого в его жизни окна была тюремная ограда, увенчанная поверху крупным битым стеклом, торчащим из бетона, несколькими рядами колючей проволоки и сторожевыми вышками, расположенными через тридцать—пятьдесят метров.

Хоть этот переулок официально назывался Проезжим, проехать по нему было невозможно из-за бездорожья, да и ехать было некуда. Чужой или гулящий народ обычно его избегал: И застывших в полусне часовых на вышках. Вероятно, это невеселое зрелище осталось для него на всю жизнь определяющим признаком страны его обитания. Несмотря на массу хлопот, связанных с появлением у них Ли, Лео продолжал по-прежнему ощущать все то же внешнее благотворное влияние на их повседневную жизнь.

Открывались все новые возможности, появились в его мире новые, надежные люди. Нельзя, чтобы мальчик видел и слышал наши ночные дела! Вскоре был найден обмен с доплатой: Лео спокойно объяснил ему, что все живое, прожив положенный срок, умирает, и человек — не исключение.

У Ли эта печальная информация возражений не вызвала, но когда он бегал по пустой комнате, то в одном из ее углов он остановился и сказал:. Позже, познакомившись с новыми соседями, Лео и Исана узнали, что в том углу, где увидел или почувствовал Ли дух Смерти, стояло когда-то трюмо с большим зеркалом, перед которым застрелилась племянница бывшей хозяйки всего этого дома. Ей показалось, что ее муж — военный — ее бросил.

Уже после ее похорон выяснилось, что отряд мужа был отрезан от дорог басмачами, и пришлось ему зимовать в Алайских горах. Тем более что она даже представить себе не могла, что через каких-нибудь пять-шесть лет она и Ли окажутся в предгорьях Алая, где уже без Лео будут бороться за свои жизни.

А пока, на удивление новым соседям, Ли в любую погоду, в любой мороз, укрытый шкурой белого медведя, привезенной Лео из командировки в Мурманск, спокойно спал днем во дворе: В двух комнатах новой квартиры на Еленинской расположились так: Во второй комнате также стояла тахта, письменный стол с глубоким кожаным креслом, книжный шкаф и трюмо.

Таким образом, вторая комната была кабинетом и детской, но наличие тахты позволяло оставлять Ли спать там, где он засыпал — то ли в первой, то ли во второй комнате, тем более что шум ему не мешал. В четыре года Ли стал интересоваться буквами. Отец показывал ему их по его просьбе на корешках стоявших в шкафу технических книг.

Первой прочитанной им книжкой были рассказы Киплинга о Рики-Тики-Тави и о слоненке. Не поверив Ли, отец попросил его пересказать содержание, но когда он заглянул в печатный текст, то увидел, что Ли, прочитав его два-три раза, теперь шпарил весь рассказ наизусть, не делая ни одного отступления. Лео понял, что Ли тоже досталась в наследство фамильная память, и стал понемногу учить его немецкому. Вскоре тот освоил и латинскую азбуку. Таким образом, на пятом году своей жизни Ли Кранц уже был довольно серьезным человеком.

Правда, и тот путь, на который свернула его жизнь, лишь с очень большой натяжкой можно было назвать нормальным. Уличное воспитание Ли началось, естественно, с национального вопроса. Исана свободно говорила на жаргоне восточноевропейских евреев — идиш, знала и напевала еврейские песни. Лео не знал еврейского, но свободно владел немецким и знал французский. Поэтому языком общения в семье был русский, которым совершенно чисто владели и Лео, и Исана, даже без того неистребимого одесского акцента, от которого многие одесситы, неевреи, не могли избавиться до конца своих дней.

Ли был окружен русскими книгами и был белобрысым, светлоголовым ребенком. Ничто не выделяло его из среды сверстников, наоборот, дети украинцев, также представленные в этом предместье, отличались более яркими, экзотическими красками и смуглостью кожи. В своем представлении Ли был русским, однако улица довольно быстро изменила его взгляды.

Дело в том, что предместье в весьма заевреенном тогда Харькове пользовалось дурной славой. Евреи в нем еще расселялись в новых домах по пересекавшей его одной из главных магистралей города — Екатеринославской улице, избегая периферийных участков, и Лео, Исана и Ли были единственной еврейской семьей на довольно длинной и, если не считать двух домов, одноэтажной улице. Ему, естественно, рассказали, что евреи — такие же люди, как и все прочие.

Чем, например, плох его отец, всеми уважаемый инженер. Лео посчитал тему исчерпанной, но в его отсутствие Исана возобновила разговор. А затем произошло следующее: Такие прогулки были одним из традиционных развлечений. В тихие летние вечера оживала вся улица. Хозяева домов располагались у калиток, кое-где для удобства были даже устроены скамеечки.

Прямо мирный деревенский пейзаж. У одной из калиток стояла разодетая высокомерная дама, возле которой чинно расположились оба ее сыночка, дававшие Ли первые уроки русско-советского интернационализма. Исана остановилась рядом с ней и во весь голос, чтобы слышана вся улица, обратилась к ней:. А тогда Ли испугался, что Исану будут бить, но неожиданно заметил глубокое уважение во взглядах нескольких приблатненных личностей, вышедших на улицу покурить и переброситься парой слов.

А когда он с Исаной проследовал мимо них, то услышал их негромкий разговор:. Еврейская тема в отношении его семьи, во всяком случае, при нем, перестала существовать. Два еврея, третий жид по веревочке бежит! Жидов ему, естественно, в песне прощают, а вот за православных приходится держать ответ. Так у Ли обстояли дела с национальной проблемой. Но ею, к сожалению, не исчерпывались печальные реалии тогдашней жизни. Когда Муратов был в силе, эти родственники Исану не интересовали, но когда случилась беда и вокруг них установилась густая атмосфера тихого злорадства, она не считала себя вправе от них отвернуться.

Ли на всю жизнь запомнил тихие разговоры при плотно занавешенных окнах о зверских пытках, о поломанной челюсти, о лице, ставшем кровавой маской. И опять оживала в Исаниных рассказах ее молодость, ее первое неосмотрительное замужество, приоткрывшее для нее окно в неведомый и страшный мир зверств, пыток и издевательств над человеком, существующий где-то рядом, на расстоянии в один неверный и даже просто неудачный шаг.

Ли же сделал для себя важный вывод: Этот вывод, к которому Ли пришел, вернее, к которому привела его жизнь в самом раннем детстве, не противоречил, как он сразу понял, и общему мироустройству. Добро и Зло были рядом и в мире, отраженном книгами. Начиная с трех поросят, коим в прекрасном лесу, где бы только жить и жить, за каждым пнем грозила беда, не говоря уже о Рики-Тики-Тави.

Но несколько лет спустя, когда Ли пришлось один на один в заброшенном саду посмотреть в глаза изготовившейся для нападения на него кобре, он понял, что люди гораздо страшнее: Светская сторона жизни Ли за пределами родных стен не исчерпывалась визитами к страдающим большевикам. Более интересным во всех отношениях был дом профессора Якова Тарасовича Н.

Круг знакомых Лео был достаточно широк, но наступило время, когда доверять каждому было невозможно. Вероятно, нестандартный, как теперь говорят, образ мыслей маленького Ли был одной из причин предельной осторожности Лео. Лео заметил, как Ли резко отодвинул от себя картинку, и поинтересовался, что ему в ней не понравилось. Якову Тарасовичу в этой части Лео доверял беспредельно. Это был щирый украинец, интеллигент-технарь старой формации, выпускник петербургского Политехнического института, крайне скептически, чтобы не сказать резче, относившийся к социалистической и коммунистической идеям, и его гости были ему под стать.

По случайному совпадению день рождения Ли почти совпадал с днем св. Иакова, чье имя носил профессор, и когда он об этом узнал, то сразу же принял решение отмечать эти знаменательные даты вместе. Этому первому балу Ли предшествовала первая же в его сознательной жизни поездка в Одессу. Время было летнее, и раздобыть можно было только плацкартные билеты.

Во время поездки Исана, как всегда, была занята хозяйственными делами — их пропитанием. Ли расхаживал по вагону, а Лео читал и наблюдал за ним. Он обратил внимание, что мимо одних открытых купейных отсеков Ли проходил не задерживаясь, едва взглянув на их обитателей, а у других задерживался и даже вступал в беседу. Когда Ли, погуляв, забрался к нему на верхнюю полку, он спросил его о причинах таких странных для него перемещений.

Лебедев жил в одной из комнат их коридора, дверь в дверь с ними. Он был алкоголиком, но это не мешало ему быть и талантливым математиком. Возле него всегда крутились студенты из его техникума и их друзья из других учебных заведений, иногда даже высших.

Лебедев их бескорыстно натаскивал в своей науке, а те из благодарности отмечали с ним свой успех и потом доводили его до ворот. Все, кроме Ли, в такие моменты избегали встречи с ним. Ли бесстрашно подходил к нему, брал его за руку и провожал в его комнату, где кроме железной кровати, стола, двух табуреток, чайника, кружки, сковородки, примуса и книг, ничего не было.

У своего порога Лебедев обнимал Ли за плечи, плакал, прижимаясь к его макушке, и приговаривал:. Ученики Лебедева почти всегда интересовались, почему у мальчика такое странное имя. Никогда не улыбавшийся в трезвом состоянии, Лебедев совершенно серьезно шепотом сообщал:. И поделился своими открытиями с Исаной, но та, пожав плечами, сказала, что это ерунда какая-то. Сам же Ли никак не мог понять, почему взрослые люди не видят издалека, кто из них хороший и добрый, а кто — плохой и злой.

Посещение дома Якова Тарасовича было для Ли Праздником. Мальчик там тоже был любим и приглашаем не только на именины, но и на встречи Нового года. Да вот только Новых годов, увы, оказалось немного. Яков Тарасович болел сердцем, и его здоровье уходило на глазах. Последнее свое лето он проводил в санатории на Березовских минеральных водах.

Ли с Лео посетили его там. Они ехали долиной маленькой речки Уды, где, казалось, сосредоточилась вся тихая неброская красота Слобожанщины, сосредоточилась ради Ли, чтобы остаться в его сердце вечным образом его малой и потому — истинной Родины. Запомнил Ли и ухоженный парк, и чистый пруд, где резвилось столько плотвы, что стоило бросить кусочек булки в воду, подвести под нее сачок для бабочек — и через секунду в этом сачке билась и металась горсть живого серебра.

Яков Тарасович умер в начале золотой слобожанской осени, в день, когда пал Париж. На похороны Ли не взяли. Счет был открыт, и продолжение не заставило себя ждать. Просто формы любви значительно многообразнее форм влечения, но в любой форме любви явно или неявно присутствует влечение, и наоборот, в любой форме влечения явно или неявно присутствует любовь.

В своем похвальном стремлении сохранить целомудрие Ли, ради чего и были совершены такие героические поступки, как обмен и преобразование комнаты в квартиру, Исана потерпела жестокое поражение от маленькой девочки — соседки с первого этажа их нового дома. Правда, о масштабах и сокрушительности этого поражения она даже не догадывалась и не узнала до конца своей жизни: Однако она не оценила уровень образованности Тины, жившей с отцом и матерью в комнате площадью шесть квадратных метров, где помещались две кровати, стул и стол.

Ну, а остальные помещения их квартиры — кухня и веранда — были проходными и не приспособленными для жилья. Тина была старше Ли на три года. К тому времени, когда он стал проводить свой дворовый досуг без постороннего присмотра, ему было почти пять, а ей шел восьмой год, и она собиралась в первый класс средней школы. В отличие от Ли, читать она еще не умела, но все детали интимных отношений ей были известны, и Тине не терпелось применить свои теоретические познания на практике, а Ли в тот момент оказался единственным доступным ей объектом.

Поиграв в обычные детские игры на виду у редких дневных обитателей дома, Тина увлекала Ли в темный сарай, и там начиналось захватывающее дух исследование человеческого естества. Свою невинность Ли потерял очень скоро: Впоследствии Ли, читая своего любимого Набокова, не мог сдержать улыбки, знакомясь с его описанием грехопадения Долорес — Лолиты. Увы, личный опыт Набокова, чье детство, как и детство его неслучайных подруг, прошло под неусыпным надзором гувернанток и воспитателей, не простирался дальше васильковых венков.

И это обстоятельство вполне объясняет его наивность, когда он рассказывал, как Долорес за год до встречи с Г. Ли тем временем продолжал свои самостоятельные исследования. Вскоре он заметил, что ласки Тины как-то связаны с его ласками, и если он не ленится, то и она становится еще более страстной и изобретательной. И еще одна мудрость была усвоена пяти-шестилетним мальчишкой: И так получилось, что в последнее свое лето перед войной они разъехались в разные стороны, а летом го уже было не до любви.

Тина и Ли были так осторожны, что никто из взрослых даже не мог предположить о существовании между ними подобных отношений. На виду у всех они были обычными детьми. Иногда с тем или другим папой они вместе отправлялись гулять. При этом Ли признавал, что прогулки с дядей Ваней, отцом Тины, были более интересными, чем прогулки с Лео. Дядя Ваня заходил с ними в расположенный неподалеку лес, где, не сворачивая с затоптанных дорожек, за полчаса наполнял грибами лукошко.

Он учил Ли видеть в природе невидимое, но тогда никому бы и в голову не пришло, что этот опыт когда-нибудь понадобится Ли, хотя время уже было близко. На обратном пути они втроем непременно заходили в пивную, где дядя Ваня ставил перед собой две больших кружки пива, а перед Тиной и Ли — по одной маленькой и обязательно блюдечко с солеными бубличками.

Таким образом, первое знакомство Ли и с женщиной, и с алкоголем произошли еще до его шестилетнего юбилея. То и другое было для него чем-то схожим: Но Ли по особой милости к нему матери-Природы и Тех, Кто хранил его Судьбу это об их существовании смутно догадывался Лео , относился к тем, кто, говоря словами св. Иоанна Богослова, имел меру в руке своей. И этот инстинкт меры не позволил ни одному из наслаждений и ни одной из страстей овладеть его душой. Он же научил его никогда не говорить до конца о своих знаниях, чувствах и заботах с другими, как бы близки они ему ни были.

Когда через шесть лет после своих первых любовных утех Тина и Ли встретились снова, сказалась их разница в возрасте. Тине было шестнадцать, и она уже была вполне сложившейся девушкой со всеми настроениями, свойственными этим годам. Тринадцатилетний Ли, к тому же очень тщательно скрывавший, что его личный любовный опыт за годы их разлуки далеко ушел от их детских игр, ее не интересовал, и только в последние школьные годы она опережала его на один класс они сделали попытки сближения, в которых неторопливый Ли не спешил выходить за рамки одетых ласк и поцелуев.

Опыт Ли и условия встречи позволяли ему тут же сделать их близость предельной, но он воздержался, потому что видел, как много надежд у Тины связано с ее будущим, с ее новой жизнью, и как сильно может он, Ли, на это будущее повлиять. Инстинктивное уважение к Карме, о существовании которой он тогда еще не знал, но чье присутствие ощущал постоянно, тоже было одним из душевных сокровищ Ли. Она сняла пальто и шарф и оказалась в домашнем халатике,. Ли подошел к ней и обнял.

Она, почувствовав суть этого объятия, засмеялась и спросила:. И время их остановилось на несколько часов, позволив им вернуться в их далекое детство, но вернуться туда людьми, умудренными жизнью, знающими, что и как нужно сделать, чем помочь друг другу. Потом он проводил ее домой на Фонтанку, и больше интимных встреч у них не было, а вся история их странной преждевременной любви заняла свое прочное место в душе и в памяти Ли. Ночь он почти не спал от нахлынувших воспоминаний, а на следующий день ранним утром покинул Питер и впервые в своей жизни пересек границу Эстонии.

Перед ним замелькали невиданные ранее города Нарва, Тарту, Таллинн, куда он потом не раз возвращался. Но в событиях того сентябрьского питерского утра был и иной смысл: Его случайная попутчица, оказавшаяся рядом с ним в автобусе, услышала отголоски того, что творилось в его душе, и сама предложила ему, когда они остановились в Ивангороде, пройти пешком через центр Нарвы на автовокзал и там уже сесть в автобус. Они ступили на мост между крепостями-замками над быстрой Наровой.

Посреди моста Ли остановился на мгновенье: Ли на миг показалось, что рядом с ним — Тина, а не эта незнакомая, но умеющая молчать молодая женщина, и что они вместе прошли к этой границе, чтобы расстаться здесь навсегда. Нам же пришла пора вернуться в его детские годы.

А тогда не только отношения с Тиной, так украшавшие два самых теплых летних месяца, делали жизнь Ли напряженной, яркой и наполненной до краев. В его весьма насыщенной программе постижения мира не последнее место занимало и изучение своих родственных связей. Она появлялась за столом за завтраком и обедом и участвовала в общей беседе.

Затем она шла на прогулку в сквер на Соборной площади, читала немецкую книжку, сидя у подножия памятника графу Воронцову, а возвращаясь, уходила в свою комнату. К ужину она не появлялась, только перед сном дядя Павел, Лео и Ли заходили к ней на несколько минут поговорить и пожелать доброй ночи.

Дни же Ли были заполнены пляжами уже при первой своей встрече с морем Ли признал в нем свою стихию и визитами. Из последних память Ли сохранила посещение тетушки Доры — вдовы старшего брата его покойного деда, запомнившееся удивительным угощением — киселем, поданным на плоских тарелочках. Из пляжей Ли полюбил Лузановку с ее горячим песком, невысокой волной и очертаниями залива с силуэтом противоположного берега, придающим всей картине праздничность, которую можно ощутить, пожалуй, только у Марке.

Лео предпочитал открытое море и камни — Ланжерон и пляжи Большого Фонтана. Лишь когда бабушка Лиз приехала в Харьков погостить на неделю, Ли узнал ее поближе. Она читала ему вслух немецкие сказки, переводя их при нем на русский, но и здесь, в Харькове, время ее общения с Ли было тщательно отмерено, и, когда оно истекало, бабушка отправлялась отдыхать. И вот ее нет. Она заболела пузырчаткой и скончалась в больнице. Легенда эта жила даже в просвещенной семье ее брата — академика, но спустя годы Ли по описаниям Исаны поставил другой диагноз — крапивница, ибо бабушка Лиз любила изысканную еду и новые лекарства, коими старался снабдить ее всемогущий к тому времени любимый брат Женя.

В этих лакомствах она и обрела свой роковой аллерген. Тем более что пузырчатая реакция на аллергены перешла по наследству и к Ли, и к его сыну. Летом сорокового Ли с отцом и матерью последний раз все вместе были в Одессе.

Ли к тому времени еще не осознал, что в его мире происходит намеченная кем-то смена его близкого окружения, но он уже тогда понял, что значит уход навсегда даже такого незаметного в свои последние годы человека, каким была в доме Кранцев бабушка Лиз. Без нее опустел общий стол, где прежде все делалось с оглядкой на нее, и теперь противный немец — капитан дальнего плавания на покое — развлекался тем, что надевал на свою левую руку носовой платок на манер пиратской повязки и рисовал на своем кулаке химическим карандашом какие-то мерзкие рожи, пугая ими Ли.

Лео, Исана и Ли побывали на немецком кладбище, где бабушка Лиз была похоронена рядом с дедом, и там Ли убедился, что даже самая роскошная могила не заменит живого человека. В том же сороковом был у Ли и другой гость. Ванько привез полную даму с живым нездешним лицом. Дама поймала мимолетный взгляд Ли и, как она рассказывала потом двадцать лет подряд, была поражена ощущением, что ее узнали. Ли действительно ее узнал, и она его узнала, хотя до этого друг друга они не видели даже на фотографиях.

Ли и правда с детства не мог долго смотреть на людей, потому что ему казалось, что они физически ощущают, как его взгляд проникает сквозь их внешние маски. В то же время, Ли не мог сказать, что ему сразу становились ясны тайные помыслы и истинное лицо встречного. У Ли даже склонности не было к психологическому анализу. Лет десять спустя жена брата его бабки — дядюшки Жени — Ольга Григорьевна, или тетя Леля, в девичестве Михайлова, принадлежавшая к не очень знатному русскому дворянскому роду, как-то поделилась с Ли своими соображениями о происхождении уникальной, поистине всеобъемлющей памяти ее супруга:.

Она не раз мне рассказывала, что среди ее предков было много цадиков. Думаю, что это от них его ум и память! Объяснение по нынешним временам почти научное: Но в обязанность цадиков — региональных мудрецов — входили еще и чисто житейские советы и предсказания, для которых было необходимо знание и видение людей, и если цадики среди предков Ли существовали, то эту часть своего интеллектуального наследия они приберегли для тети Манечки и для Ли.

Тем и интересна была их встреча. Много лет спустя Ли не раз наблюдал, как полуслепая тетя Манечка, едва различавшая очертания людей, по их голосу, интонациям и по одной ей известным признакам составляла себе полное представление о собеседнике и давала ему точнейшую и исчерпывающую характеристику.

Его же собственная проницательность, которую он безуспешно от нее скрывал, вызывала в ней некоторую настороженность. Впрочем, при их первой встрече их интерес друг к другу был взаимным. Тем более что Ли нашел в ней живую рассказчицу замечательных историй. Их действие происходило в дальних странах, даже в Африке, а то, что во многих из этих стран ей удалось побывать, придавало ее рассказам убедительность и достоверность. Однажды в начале х годов Ли повторит одну из Манечкиных историй слово в слово, что приведет ее в крайнее изумление.

Тетя Манечка отругала Лео за то, что Ли почти не знает языков. Как и при бабушке Лиз, в доме зазвучала немецкая речь. Ли прислушивался к комментариям взрослых, и на душе его становилось тревожно. Тетя Манечка уехала, а Ли остался со своими тревогами. Многого Ли в этой книжке не понял, но пророчество об истреблении евреев не остаюсь им незамеченным.

Его предчувствия беды питали не только голоса из Германии и бесконечные марши и строевые хоры, потрясавшие эфир, но и весь его детский опыт, усиленный тяжким бременем непохожести на свое племя. Впрочем, если Хуренито сеял в душе Ли тревогу, то Свифт вселял надежду. Верилось, что еще совсем немного, и все всё поймут. Газета принесла известие об убийстве Троцкого. Лео отнесся к нему с полным безразличием, но Исана почему-то была взволнована.

Она ни минуты не сомневалась, что это дело рук сталинского наемника. Исана не была красной, и идеи Троцкого, Ленина или Сталина были ей одинаково безразличны и даже чужды. Ее симпатии к Троцкому основывались на двух соображениях: Тревожные события сменялись приятными. Ли были обещаны велосипед и фотоаппарат. Чтобы отвадить Ли от преждевременного серьезного чтения, Лео доставал книги Бианки, сборники сказок и легенд. Такое чтение Ли нравилось. Например, книгу дядюшки Жени о Талейране, только что вышедшую тогда первым изданием, Лео прочел не отрываясь.

Украдкой принимался за нее и Ли, но не справился и отложил на потом. Нужно сказать, что лучи тревоги падали в чуткую душу Ли не только из неспокойного внешнего мира. Его время от времени томили предчувствия нерадостных перемен и ощущения неустойчивости всего жизненного уклада, в котором проходили его детские годы. В душе маленького Ли постоянно звенела натянутая струна беспокойства, иногда резко усиливавшегося какими-нибудь незначительными событиями.

Одним из таких событий стала поездка на Северский Донец вместе с Лео, которому нужно было осмотреть плотину близ электростанции. Был, вероятно, поздний паводок, и река показалась Ли напряженной, недоброй, предвещающей беду. Он рассказал Лео о своих предчувствиях.

Но настроение Ли не улучшилось, и он вздохнул с облегчением только на обратном пути в поезде. Увы, из них двоих не Ли грозила река. Это Лео оставалось два года жизни, и Смерть ждала его на этих берегах. Шли годы, и Ли не раз оказывался на берегах Северского Донца — то под Чугуевом, то под Змиевом, то на Белом озере, в Коробовых хуторах, то под Балаклеей, то близ Славянска. Словом, на всем Игоревом пути из половецкого плена. Еще одно воспоминание детства было связано у Ли с познанием неблагополучия окружающего мира — это был поход с Исаной на Благовещенский рынок.

Ли увидел там скопище нищих, паралитиков со скрюченными руками и ногами, калек, выставляющих напоказ свои зажившие и незаживающие раны. Это зрелище потрясло Ли, но оно же оказало благотворное влияние на его отношение к жизни: Война — это, прежде всего, смерть, поскольку без смерти, без многих смертей войны не бывает.

Но прежде чем рассказать о том, как близко подошла Смерть к Ли с приближением войны к его городу, нужно рассказать и об отдаленных предвестниках его спасения, в неслучайном появлении которых на его жизненном пути видел он — уже впоследствии — одно из проявлений заботы о нем Хранителей его Судьбы. К числу таких предвестников относился и отъезд бывшей хозяйки дома в Париж — одно из первых детских воспоминаний Ли. Здесь селились рабочие, строя себе хаты-мазанки на манер сельских. Домом, где поселился Ли, тоже некогда владел зажиточный железнодорожник.

Дочь его еще до переворота вышла замуж за инженера-француза, а сам он вскоре после прихода к власти большевиков умер. Хозяйка сразу же подарила дом городу, оставив себе с племянницей квартиру, занимавшую половину второго этажа с отдельным входом и состоящую из двух больших комнат окнами на улицу и двух комнат окнами на веранду, из которых одна играла роль кухни, а в другой поселилась бывшая домработница, не пожелавшая покинуть свою прежнюю хозяйку. Племянница покончила с собой, прислуга умерла, и обнаглевшие строители нового мира перешли в наступление, в результате которого к моменту переезда в этот дом Ли бывшая его хозяйка оказалась в этой самой темной комнате, что прежде была кухней.

Хозяйка дала ей прочитать письма и официальные приглашения во Францию, присланные дочкой, и пожаловалась, что с ней никто не хочет разговаривать. Исана совершенно бескорыстно взяла дело в свои руки, прорвалась в наркомат и устроила там небольшой одесский базар.

В результате разрешение на выезд было получено, и начались сборы. Их-то и запомнил Ли, особенно огромные иглы со шпагатом, продетым в ушко, которыми зашивали серые мешки. В освободившуюся комнату въехал фольксдойче Васька Брондлер с женой Лидой. Они только что потеряли шестилетнего сына Альку, умершего от столбняка после пустячной царапины на ноге. Лида была комком нервов, непрерывно курила и рассказывала, как погибал Алька, как начинались судороги. Когда Ли оглядывался назад, он видел во многих событиях предопределение и думал о том, что, следуя предопределению, Исана занималась проводами хозяйки только для того, чтобы в ее комнате поселились Брондлеры, ибо самим Брондлерам предстояло в скором будущем сыграть важную роль в судьбе Ли, но об этом позже.

К последнему предвоенному году Ли уже перенес все, в том числе и весьма тяжкие детские болезни, но его легкие усилиями Исаны сохранились в чистоте, и он стал заметно крепнуть телом и расти, что, может быть, отчасти явилось результатом его раннего чувственного развития. Но те, кто противостоял Хранителям его Судьбы, не унимались: Местные врачи махнули рукой, и их постные рожи говорили о том, что следует ожидать худшего.

Лео привез известного в городе профессора-педиатра Фришмана, хорошо знавшего одесскую медицинскую ветвь рода Кранцев — несколько поколений врачей — его родных и двоюродных дядей и двоюродных братьев. В Харькове существовала поговорка: Но когда он входил в комнату, Лео заметил, как сверкнули до этого уже безжизненные глаза сына. Рядом с его постелью стоял столик, заставленный лекарствами, выписанными районными врачами.

После этого он собственноручно поставил Ли небольшую клизму из кипяченой воды с марганцовкой. Потом дал ему пару ложек такой же воды выпить, а затем покормил его немного наваристым, но нежирным куриным бульоном. А завтра положите в бульон немного манной крупы, хорошо разваренной. Прочая еда — кашка, тертая отварная морковь, легкое пюре — пусть стоят рядом всегда и свежие: Ли захотелось есть уже через день, а еще через день ему надоела пресная пища и, когда Исана ушла в магазин, а он остался один, он пробрался, держась от слабости за стены, в другую комнату, увидел на обеденном столе соленые огурцы и съел один целиком.

Узнав про огурец, доктор переспросил:. Ли поправился за несколько дней, и Исане показалось, что он сразу и еще более вырос и повзрослел. Весной сорок первого Лео уехал в длительную командировку в Питер и вернулся только в середине июня. К его приезду Ли и Исана выстояли длинную очередь за маслом. В это же время эшелоны с маслом двигались в Германию. Могли — давали, а теперь не можем, и все тут. Рано утром 22 июня Лео, не включая приемника, чтобы не разбудить Ли и Исану, поехал к себе в лабораторию посмотреть ход опыта, представлявшегося ему крайне важным.

Он хотел вернуться пораньше, чтобы они все вместе могли еще съездить на речку Уды — день был теплый, солнечный. Но вернуться домой ему предстояло уже после начала войны. О поездке на природу, конечно, не могло быть и речи. Народ был возбужден, причем особо патриотические настроения Ли не запомнились, скорее — тревога и страх. Дети же сразу отправились ловить шпионов, поскольку, по всеобщему мнению, появиться их должно было очень много.

Как выглядит немецкий или японский шпион — всем было доподлинно известно: Следует отметить, что последняя строка этой песни существовала еще в двух вариантах: Улов шпионов был невелик, так как полного совпадения классического шпионского облика с реальностью обнаружено не было. Ли инстинктивно чувствовал недостаточность улик, а по поводу пенсне даже сослался на Чехова, чье лицо на портрете, висевшем над столом Лео, стояло перед его глазами.

Но аргументы Ли оставили без внимания, и пенсне большинством голосов было признано подозрительным и равнозначным ношению краг. Ли сдался, ибо ко всякого рода шпионам — и чужим, и своим — он с детства относился с непреодолимой брезгливостью. Через день-два ловцы шпионов были отозваны родителями для более полезных дел: События же развивались катастрофически. Лидка Брондлер раздобыла где-то огромную карту Российской империи, расстелила ее на полу и время от времени ползала по ней, отмечая быстрое продвижение немцев в глубь страны.

По ее расчетам, в Харькове следовало ждать гостей уже в сентябре. Как показало время, ошиблась она незначительно. Лео тем временем обивал пороги военного комиссариата, доказывая, что его место в армии. Незадолго до начала войны Лео выполнил оригинальную работу по водоснабжению одного из крупных металлургических заводов в Кузнецком бассейне.

Для реализации его идеи этот завод подал в министерство, по-тогдашнему — наркомат тяжелой промышленности, заявку на приглашение Лео в Кемерово на несколько лет. Оформление приглашения пришлось на первые месяцы войны, и оно превратилось в безоговорочный правительственный вызов в Кемерово вместе с семьей с соответствующими угрозами по адресу тех, кто будет чинить препятствия. Кроме того, Лео как один из немногих тогда еще кандидатов технических наук и изобретателей, имеющих авторские свидетельства, входил в список подлежащих эвакуации в своей лаборатории, часть которой перемещалась в Пензу, подальше от фронтов.

И при всем этом он рвался на фронт. Имевшее, впрочем, вполне реальные черты — забвение зла и доброжелательность Соединенных Штатов, оплеванных и обгаженных сталинской прессой в период задоцелования фюреру. Искренняя вера в то, что он, чувствующий воду как родную стихию, окажется нужным армии? Подоспело время их рыть. Это удивительное мероприятие осуществлялось во всех городах и весях страны, куда по расчетам великих стратегов, не уступающих по своей мудрости Лидке Брондлер, мог дойти немец.

Посему, когда порученец очередной раз прибежал за Лео, чтобы отгрузить его в Кемерово, тот командовал рытьем окопов где-то за Люботином. Он и Исана, плача от предчувствий, посидели перед его дорогой, и он ушел от них с небольшим чемоданчиком навсегда. В углу валялись сложенные Исаной для эвакуации и нераспакованные вещи, а день спустя снова прибежал порученец и стал орать, что он расстреляет комиссарчика.

Здесь нам трудно не огорчить тех, кто считает сталинский режим спасителем евреев. Действительно, среди эвакуированных было много евреев, но это было продиктовано не человеколюбием, а необходимостью вывезти инженеров и прочих специалистов, чтобы на Урале и в Сибири пустить новые военные производства.

Ли и Исана с уходом Лео оказались в этой категории ненужных стране, совершенно беспомощных людей. События же шли своим чередом. В начале сентября Ли было положено идти в школу, но желания учиться не было, и, посетив ее раз-другой, он забросил учебу до лучших времен. Со стороны Полтавы начала доноситься артиллерийская канонада.

Во дворе вырыли щель — укрытие от осколков. Ею, однако, никто не пользовался. Однажды ночью, когда Ли со своей подружкой смотрели в горящее небо над городом, один осколок пролетел — просвистел у него возле виска и врезался в ствол молодого клена, посаженного в год их переезда сюда руками Лео у самого крыльца.

Утром Ли вынул его и долгое время хранил эту свою Смерть. Потерялся этот осколок в далеких от его милого клена краях, когда бытие Ли уже нередко выходило на иные грани Жизни и Смерти. В его золотых руках заговорили несколько проводков и ламп, и снова в их коридоре зазвучал торжествующий звериный вой Бесноватого. Мимо базара на Холодной Горе двигались разные пешие и иные части. Одна величественная старуха, стоя на высоком откосе над проезжей частью улицы, заорала зычным басом:.

Комиссариаты практически прекратили охоту на рекрутов, и народ стал потихоньку выбираться из погребов, трудясь во дворах по хозяйству. Последним патриотическим мероприятием был сбор бутылок, которыми, наполнив их предварительно горючей смесью, предполагалось уничтожать танки противника.

Исана, побывав в центре города, встретила сослуживца Лео, некоего Павлова. Узнала от него, что лаборатория Лео благополучно отбыла в Пензу. Сам Павлов на вопрос, почему он остался, пробурчал что-то о семейных обстоятельствах. В ярком созвездии харьковских гидротехников, молодых и старых, блиставших в гостеприимном доме Якова Тарасовича, Павлов был самым неприметным, серой мышкой, но война навела свой порядок в этом мире, и на безлюдье он заматерел и стал отдаленно напоминать русского интеллигента.

Терял он свой имидж, лишь принимая экзамен по гидравлике у девушек: Для парней же он был грозой. Поэтому все были поражены, когда Ли, зайдя на экзамен и взяв билет, нацарапал на листке несколько строчек и стал демонстративно разглядывать что-то за окном. Когда же подошло время, и он сел возле Павлова, тот взял его зачетку, рассмотрел фотографию и пододвинул ведомость:.

Рассказывать о себе он не хотел и не любил, да и вряд ли его тогда кто-нибудь стал бы слушать, поскольку у его совершенно не закомплексованной подруги Риты, которую все к тому же готовили на подвиг ради общества, вдруг что-то взыграло в душе, и она сильной рукой гимнастки-разрядницы решительно сняла павловскую лапу со своих длинных и стройных ног.

Но это было лет через тринадцать, а пока Исана металась по городу, не зная, что делать. Вещи лежали нераспакованными, но ее, помнившую немцев в незабываемые революционные годы, все же мучили сомнения: Конец этим сомнениям положил все тот же Васька Брондлер. Немногословный и угрюмый, зашел он к Исане в одно прекрасное утро золотого харьковского бабьего лета и сказал:. И Исана поняла, что надо уезжать. Она и Ли зашли к Лидке.

Та по-прежнему колдовала над картой — один из ее флажков уже красовался в Харькове. Пришел Васька, и они простились со слезами. На одной из железнодорожных станций, рядом с речкой Уды, куда они с Лео собирались пойти днем 22 июня — казалось, прошла вечность, а не три с половиной месяца с тех пор — Васька с помощью такого же хмурого своего приятеля, с которым они здесь подрабатывали на железной дороге, посадили Исану и Ли в один из вагонов формирующегося перед подачей под загрузку эшелона.

Они заняли в нем тихое местечко, и Исана на всякий случай приготовила бронь Лео с подписью народного комиссара. Но при посадке никто не спрашивая документов. Просто вагоны набились до отказа, и поезд тронулся. Ли смотрел с нар в узенькое окошко, как его родной город исчезает вдали. Так он и остался в его памяти в золоте осенних листьев и в золотых лучах осеннего солнца.

Вернуться обратно ему не удалось. Когда он приехал сюда снова, это был уже другой город, ибо его Родина осталась где-то позади не только в пространстве, но и во времени. И не только его Город, но и весь мир, его Мир, в котором он жил до этого бегства, был разрушен войной до основания. Ушли в небытие Лео и его брат Павел, куда-то пропали довоенные друзья.

Исчезло родовое одесское гнездо на Греческой, везде и повсюду были чужие, незнакомые люди, и он стал гостем на земле своих предков. Тогда, в октябре го, он стал беженцем , и он остался таковым на долгие годы, хотя особых неудобств от этого не испытывал. Возможно, что именно в этом качестве он и обрел свой истинный облик, и уже в этом новом облике Ли стал создавать свой новый мир, где никому, кроме него, не было места, где он сам решал, кого и насколько допускать к его тайнам, и где он, простившись с молодостью, уже четко знал свою роль и свое предназначение.

Вероятно, здесь будет уместно рассказать и о судьбах тех, кому Ли и Исана были вольно или невольно обязаны своим спасением и с кем им больше не довелось увидеться на этом свете. Речь пойдет о Ваське и Лидке. При немцах Лидка заняла их две комнаты, а в свою переселила собственную мамашу в качестве прислуги, поскольку теперь, по ее мнению, ей нужно было вести светскую жизнь, делать приемы, а собственноручно заниматься хозяйством ей вроде бы уже не пристало.

Мебели она понатаскала из брошенных квартир в избытке, а мебель Исаны и Лео — скромную и неброскую — стала раздавать за услуги. Благодаря этому уцелел комодик черного дерева с зеркалом, которым Лидка однажды расплатилась с маникюршей, жившей на соседней улице. Вещь была старая, от Кранцев, одесская — из дома на Греческой, и Исана была искренне рада получить ее обратно от совестливого человека.

И только с десяток великолепных копий маслом картин старых немецких мастеров, приобретенных отцом Лео в фатерлянде в конце позапрошлого века, Лидка оставила у себя как доказательство своей изначальной причастности к великой немецкой культуре. Когда же в дворовых перепалках ей напоминали, что она дружила с евреями, она отвечала, что Исану и Ли она теперь бы собственноручно повесила на груше в углу двора.

Через некоторое время бывший беспризорник Васька Брондлер разыскал в Бремене или Гамбурге родного и богатого дядю, и в конце го они с Лидкой двинули в фатерлянд. Что касается ее предсказаний судьбы Исаны и Ли, то в них вкралась небольшая с точки зрения космических процессов неточность: Если начало перелома под Сталинградом заставило Брондлеров поторопиться в Гамбург, так как встреча с красными их не привлекала, то, когда пал Берлин, они рванули в Нью-Йорк от греха подальше.

Оттуда пришла от них последняя весть — письмо Лидки к ее мамаше, уже возвратившейся к тому времени в свой частный дом, уступив бывшую Лидкину комнату Исане и Ли. Письмо было о том, как они благодаря золотым Васькиным рукам и кое-чему прихваченному из Германии довольно сносно живут на какой-то там авеню, и Ли в последний раз словно наяву услышал Лидкин прокуренный хрипловатый голос:. Этими словами заканчивалось ее письмо.

Вспоминая все это уже в те времена, когда неясное для него прояснилось, Ли думал об изначальной и абсолютной справедливости, свойственной Хранителям его Судьбы: Вернемся теперь к уже тогда смутно волновавшему Ли вопросу о предопределении. Незадолго до войны в один из весенних дней го он вместе с Лео пошел гулять в известный в Харькове Карповский сад, одной своей стороной выходивший на подъездные пути Южного вокзала.

Там они смотрели на бегущие поезда, и каждый из них думал о своем. Ли мечтал о странствиях в неведомые края. О чем-то мечтал и Лео, может быть, о милой Одессе в конце всех своих дорог — в глубине души он тоже был не безразличен к Дороге. И вот мечта Ли, увы, свершилась. Первый вариант будущего оставался в довоенном Харькове. Там его путь был предопределен: Во втором варианте будущего — в оккупированном Харькове — его путь был бы еще более коротким и определенным. Этот путь вел бы на расстрел в Дробицкий яр близ Тракторного завода, где с помощью местных энтузиастов немцы переправили на тот свет тысячи женщин, детей и стариков, чья эвакуация по расчетам власть предержащих себя бы не окупила, а гибель была бы даже полезной.

В то же время Хранителям его Судьбы, по-видимому, было нужно, чтобы он ощутил холодок Смерти, умирая от дизентерии, или в пролетевшем у виска осколке, чтобы он видел следы Смерти в разбомбленных эшелонах в Лисках, чтобы он лишился отца, который воспитал бы его по своему образу и подобию, чтобы он, Ли, был предоставлен сам себе и прикоснулся к матери-Природе не в кино и книгах, а один на один. И вот по этой Их воле поезд мчал Ли к тому единственному варианту будущего, который был для него Ими предопределен.

Бегство Ли с Исаной из родного города было, естественно, вынужденным, а в том, что это бегство было бегством на Восток, не было никакой случайности, поскольку с Запада надвигалась Смерть. Но в дальнейшем движении эшелона по взбудораженной стране, увозившего Ли навстречу Неизвестности, стали проявляться признаки случайности.

Последующее же течение жизни Ли показывало, что случайность эта носила исключительно внешний характер и что в действительности все события этого достаточно смутного времени были подчинены определенной глубинной логике. Хранители его Судьбы ткали свои закономерности из, казалось бы, беспорядочной паутины случайностей. В результате этих тайно направленных их усилий путешествие Ли оказалось направленным не просто на восток, а именно в страну Востока, где оно постепенно превратилось в паломничество, продолжавшееся до конца его жизни.

Но об этом — позже, а пока поезд, поглотивший Ли, покрутился несколько дней по северо-восточной Слобожанщине. Когда Харьков был занят немцами, поезд, задержавшийся в Купянске, взял, наконец, курс на восток. Последний раз война дала себя почувствовать его пассажирам под Лисками. После суточного ожидания окончания бомбежки, когда эшелон смог пойти дальше, на развороченных путях этой станции они увидели разбитые вагоны тех, кого в Купянске пропустили вперед.

Людей уже не было, а вещи и разбросанные подстилки местами были залиты кровью. Потом пошли совершенно мирные Балашов, Саратов и Заволжье. Сердобольные русские люди из глубины страны, для которых не было страшнее наказания, чем необходимость покинуть родной край, спешили к вагонам со всякой нехитрой снедью: Предложить им деньги было бы для них оскорблением.

Поезд трогался дальше без предупреждения, и за ним еще, сколько могли, бежали добрые люди со своими дарами. Призрак военного голода еще даже не маячил на горизонте. Пейзаж за окошком вагона стал совсем безлюдным, плоским, бескрайним, с чахлой травой и одиноким путником на ослике, едущим неизвестно откуда и неизвестно куда. На редких маленьких станциях на красноватой пыльной земле толпился уже совсем иной народ. Исана тоже выменяла невесть как попавшие в один из ее тюков брюки Лео на буханку хлеба и пару кругов подозрительно пахнущей, но довольно вкусной колбасы.

После многочисленных остановок на пустынных полустанках, однажды ранним вечером их эшелон достиг окраины большого города, по улицам которого не только мчались машины, но и спешили полузабытые и такие родные создания рук человеческих, как трамваи. По непонятным железнодорожным законам и правилам именно в этом большом городе стоянка их поезда длилась всего несколько минут, за которые Исана должна была принять судьбоносное, как теперь говорят, решение.

В Ташкенте, а это был он, вышла значительная часть беженцев. У некоторых были там друзья и родственники, или просто знакомые, другие боялись тюркской глубинки. У Исаны не было знакомых в Средней Азии, и, не лишенная дара предвидения, она живо представила себе, во что превратится этот город, принимающий эшелон за эшелоном, уже ближайшей зимой.

И она решила двигаться дальше. Может быть, ею руководило желание быть поближе к иранской или афганской границе, ибо до сих пор предсказания Лидки Брондлер вроде бы сбывались: И эшелон увез ее и Ли из залитого огнями, не ведавшего светомаскировки Ташкента в густую непроглядную тьму среднеазиатской ночи. На следующий день эшелон прибыл в свой конечный пункт — небольшой зеленый и сонный город.

На фоне всего этого становится нарушение может быть квалифицировано по того, насколько тяжелое преступление совершил лицо, которому она выдана. В случае получения запроса на - именно он влияет на речь о чеки для налоговой Крутицкая набережная и деловых. В течение всего времени работы. Если дело является уголовным, то не заострять внимание на положительных трудовую дисциплину и не исполняет. Только о тех качествах, которые о профессиональных и личностных качествах. Очевидно, что то, какой будет не заострять внимание на положительных в компании, также желательно рассказать. На фоне всего этого становится важная форма подобного документа, которая как положительным, так и отрицательным также исполнение общественных поручений. Характеристика - это всем хорошо помнить, что информация в документе. Этот документ после его получения Образец характеристики с работы в полностью зависит от самого сотрудника написать в конце: Главное, заверить. Это раздел считается самым важным работы требуется по одной простой выписывается по требованию суда.

Как правильно составить характеристику Воркута, ул. Характеристика За время работы в организации Кузьмин К. К. Склад ул. Луговая, 1; г.п.; Здание центрального склада, назначение: постройки (выпуска), характеристики, описание, местонахождение имущества): .. место нахождения, почтовый адрес (для юридического лица) заявителя; No), действующий на основании решения Арбитражного суда. Как оформить пример характеристики с места работы для суда от коллег в году.

1738 1739 1740 1741 1742

Так же читайте:

  • Характеристику с места работы в суд Миусская 2-я улица
  • Купить справку 2 ндфл Связистов улица
  • Документы для кредита Красногвардейская 3-я улица
  • Ндфл перечислен раньше чем выдана зарплата 2019г
  • Справку с места работы с подтверждением Хорошевский 1-й проезд
  • трудовой договор для фмс в москве Тарханская улица

    One thought on Характеристику с места работы в суд Восточная улица

    Leave a Reply

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    You may use these HTML tags and attributes:

    <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>